18 марта 1314: Казнь Жака де Моле

 

18

марта 1314 года четверо рыцарей были доставлены к воротам Нотр-Дама, чтобы услышать свой приговор: «застенки», или пожизненное заключение. До сих пор де Моле и Шарне вели себя так, как им было предписано, поскольку им было обещано, что в конечном счёте их отпустят: они уже провели семь лет в тюрьме и не собирались туда возвращаться. В своей истории рыцарей-госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского аббат Верто (Vertot) подтверждает, что судьи и весь Париж, ожидая, что де Моле публично подтвердит ранее сделанные признания, «были потрясены, когда узник, потрясая цепями, сделал решительный шаг к краю эшафота, и громко, чтобы все могли его услышать, закричал: «В этот ужасный день, в последние минуты своей жизни я должен обличить всю несправедливость лжи и дать истине восторжествовать.

Сим я объявляю, пред небом и землею, что, к стыду своему, совершил самое тяжкое из всех преступлений – признал тёмные деяния, приписываемые Ордену; однако сегодня истина обязывает меня заявить о его невиновности. Ради того, чтобы избежать мучительной боли и угодить моим палачам, мне пришлось сознаться в том, чего от меня требовали. Я знаю о муках, которые испытали все те, в ком было мужество отказаться от подобных признаний. Но отвратительное действо, разыгравшееся перед моими очами, не позволяет мне пасть ещё ниже и подкрепить старую ложь новой. Клянусь своей жизнью, ставшей столь ненавистной мне, что отрекаюсь от всего сказанного. Чего я добьюсь, продлив свои жалкие дни, коль скоро я трачу их лишь на клевету?».

Человек славного происхождения, родственник короля Жоффруа де Шарне, приор Нормандии и брат дофина Оверенского, встал рядом с Великим магистром; оставшиеся же два рыцаря настаивали на ранее сделанных признаниях. Толпа зашумела, и кардиналы, тронутые этой речью, не захотели решать судьбу повторно отрекшихся от своих показаний рыцарей и снова передали их в руки парижского прево. Короля известили, тут же был созван совет, на котором этих двоих рыцарей немедленно приговорили к смерти – без обжалования приговора уполномоченными Папы, без заключения либо трибунала. Тем же вечером на острове Сите, напротив набережной Августинцев был установлен эшафот. Двоих рыцарей Храма, де Моле и Шарне, возвели на него и медленно сожгли заживо.

Ни один итальянский летописец не был одурачен этим смехотворным судебным процессом: ни Виллани, ни Дино Компаньи, ни Бокаччио (его отец в это время был в Париже), ни автор Storie Pistolesi, ни Данте, который лично присутствовал на казни де Моле. Все видели, как нелепа ситуация, когда самые преданные слуги Рима, самые стойкие защитники веры, были казнены как еретики. Французские писатели того времени были гораздо более осторожны и не осмеливались противоречить Папе и королю. Однако, как очень точно выразился один поэт, будь тамплиеры и впрямь виновны в подобных преступлениях, они бы заслужили мучения и все прочие «прелести», которые им пришлось пережить. Но раз Господь принял их с распростёртыми объятиями, возможно, вопреки всеобщему мнению, вины на них не было. На земле, продолжал он, нужно повиноваться Папе и королю. Но Бога нельзя одурачить; ему одному ведома истина. Он написал на старофранцузском:

Bien gaaingnie l'avoient celz,
Se voirs estoit qu'en disoit d'elz…
Plusieurs, ou monde condampnez
Sont lassus au ciel couronnez,
Et les aime Diex et tient chiers.
Mais ca aval, en ceste Eglise, Nous convient trestouz la devise
Tenir du pape et l'ordinance…
L'en puet bien decevoir l'Eglise ;
Mes l'en ne puet en nule guise
Diex decevoir ; je n'en dis plus. Qui voudra die le surplus.…/…

[Наверх]